Работа в следственном комитете отзывы

Доброго времени суток, дорогой читатель.

Спасибо тебе, что уделял мне своё время и уделишь мне его и в этот, можно сказать последний раз. «Последнее дело», о котором я хочу тебе рассказать в этом посте, который опять превратился в большую простыню текста, касается исключительно меня самого. В нём не будет обвиняемых и потерпевших, в нём будет всего лишь один свидетель и этот свидетель — Я сам.

Два месяца назад я принял одно очень важное и правильное для себя решение…Я написал заявление об увольнении по собственному желанию, попросив своего третьего по счёту генерала, освободить меня от занимаемой должности старшего следователя следственного отдела следственного управления Следственного комитета Российской Федерации.

Я не думал, что мне настолько просто дастся это решение…Утро обычного рабочего дня понедельника. В производстве находилось на тот момент 6 уголовных дел и 9-10 материалов доследственных проверок.

в 08 часов 55 минут все коллеги — следователи собрались на совещании в кабинете у руководителя следственного отдела. В очередной раз, отметив мою, так сказать, непродуктивность в работе, руковод в шутливой форме обозначил перспективу моего внеочередного дисциплинарного взыскания и возможной «ссылки» в район области…я промолчал. Раньше, в аналогичные моменты,я испытывал страх, потом недоумение, потом злобу с приведением контраргументов, потом некое подобие рабочего шантажа, потом юмор и иронию, а потом…я научился молчать, я понимал, что так я просто экономлю для всех время, а за этими словами руковода нет НИЧЕГО…нет ничего хуже пустых слов, за которыми НИЧЕГО не стоит, нет ничего хуже, чем обещания, неподкреплённые действиями и результатом.

Я молча вернулся в свой рабочий кабинет, проигнорировав шутку коллеги, что моё фото на «доске почёта» под угрозой снятия. Сел за свой рабочий компьютер и уставился на рабочий стол с заставкой в виде черного экрана…Раньше на нём были разные «мотивирующие» заставки, на поиск которых я порой тратил несколько десятков минут, но в конечном итоге, именно чёрный экран доказал свою полезность — на нём лучше всего были видны наименования ярлыков и созданных вордовских документов. Затем я перенес взгляд на свой рабочий деревянный стол, на котором лежали картонные папки со скрепленными скрепками и канцелярскими зажимами материалами проверок, открыл старый металлический сейф с погнутой прошлым хозяином дверцей и достал из него скоросшиватель с уголовным делом по ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство), раскрыл его на листе постановления о назначении медицинской судебной экспертизы, после которого не хватало заключения этой самой экспертизы,хотя эксперт мне его обещал ещё на прошлой неделе и…просто оставил дело открытым на этом самом месте…зазвонил телефон…Я поднял трубку.

— Следователь Tailor13, слушаю Вас.

— Ты подготовил документы для продления сроков следствия? Не забыл, что мы продлеваемся у генерала и весь пакет документов должен быть сегодня до обеда на столе у Доёбкова в процконтроле, иначе нас с тобой снова взъ…бут, как в прошлый раз?!

— Я не забыл, мне осталось дописать только справку о доказательствах и хронометраж следственных действий.

— Ты мне это ещё вчера говорил, что в этом сложного?!!

— Ничего…до обеда доделаю.

После того как я положил телефонную трубку…Я вдруг, но не вдруг, а уже достаточно давно понял, что я…устал.

Это была не физическая усталость, будто я монотонно перетаскивал мешки с цементной смесью на 5 этаж, понимая, что нужно затащить ещё столько же…Это была не усталость мозга от того, что я выехал на осмотр места происшествия по криминальному трупу, а затем, после нескольких часов осмотра, признавал мать погибшего потерпевшей/допрашивал её/допрашивал свидетелей/задерживал подозреваемого, оперативно обнаруженного «по горячим следам»/допрашивал его/выезжал с ним на проверку показаний на месте/по возвращении с опухшей головой сочинял постановления о назначении первичных судебных экспертиз, вспоминая всё, что было мною изъято, чтобы не ошибиться в перечне объектов, подлежащих исследованию…

…Нет, это была какая-то тихая сильная совокупная хроническая неизлечимая усталость следователя. Знаешь из каких слагаемых сложилась эта усталость…из чуть более 6 лет работы. Простой, но достаточно сложной работы, которая для всех, кроме меня самого, в одночасье стала НЕНУЖНОЙ.

Я открыл вордовский файл с наименованием «заявление на отпуск 2017» и, не меняя «шапку» с генеральскими регалиями, стал писать…»Заявление. Прошу освободить меня от замещаемой должности старшего следователя…»

Я хотел быть следователем, когда понял, что не хочу заниматься никакой другой работой юридического профиля. Я хотел борьбы, настоящей войны со вселенским злом. Я грезил, что когда — нибудь схлестнусь своим умом с умом моего профессора Мориарти и выйду победителем. Я, смотря прямо в наглые, наполненные отвращением глаза злодея, скажу, как Глеб Жеглов, ту самую фразу: «Вор должен сидеть в тюрьме». Я буду успокаивать кротко прильнувшую к моей груди хрупкую плачущую девушку, над которой было совершено насилие и уверять её в том, что я найду этого подонка и накажу его по закону…Я стал следователем и был им, но, как оказалось я был обманут с самого начала, ещё не понимая этого.

Оказалось, что в России нет злодеев, нет преступников…потому что истинных преступников никогда не поймают или никогда не посадят…Все те «преступники», которых я допрашивал, и которым я предъявлял обвинение, НЕ ПОНИМАЛИ, что именно за юридическое преступление они совершили. Прямой умысел — один из признаков состава преступления, самый труднодоказуемый его признак.

Преступление признается совершенным с прямым умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий (бездействия), предвидело возможность или неизбежность наступления общественно опасных последствий и желало их наступления…Никто из моих злодеев «не осознавал», «не предвидел», «не желал», по крайней мере не внутри себя или не под протокол.

Поверь, я не сошёл с ума…Ты понимаешь и я понимаю, что если человек втыкает в другого человека нож, что если мужчина втыкает в женщину половой член, то что же это, как не преступления — убийство и изнасилование. Да, это именно они и есть и ни по одному, находящемуся в моём производстве уголовному делу не было оправдательных приговоров и незаконно привлеченных к уголовной ответственности злодеев…но…с юридической точки зрения в тех делах, что я расследовал идеальный пазл, прописанный в Уголовном Кодексе РФ, никогда не складывался, всегда не хватало какой-то детальки, кроме одного уголовного дела…

…Когда я допрашивал злодея, который мне на одном дыхании рассказал без всяких моих конкретизирующих вопросов, что в одну тихую майскую ночь он, проснувшись в своём частном доме, точнее в одной из его половин, явственно почуял запах женных трав…и он понял, что его соседка — ведьма, опять что-то готовит в своём котле, только для того, чтобы его отравить, ведь его мать после встречи с соседкой заболела, ведь он каждую ночь через стенку слышал как соседка ходит по комнате, как скрипят половицы, как она что-то нашёптывает, как она опять и опять что-то варит, а её взгляд при встрече…такой есть только у слуг дьявола…Всё это я слушал и слышал, всё это я дословно записывал и записал в протокол допроса, всё это слышал, но не слышал его адвокат.

С нового абзаца я записал…»и тогда я решил покончить с ведьмой и её злом. Я знал, что убить ведьму можно только ударом ножа в её черное сердце, а чтобы она потом не воскресла нужно её обезглавить, и голову закопать в землю. Я взял с собой кухонный нож, подошёл ко входной двери в её часть дома, постучал, она открыла и посмотрела на меня своими дьявольскими глазами, но я не испугался,нет, я сразу схватил её за волосы и наклонил голову вниз, чтобы она меня не загипнотизировала, потом протащил её в дом и воткнул нож ей в грудь несколько раз, она кричала и проклинала меня, но я знал, что Бог меня защитит. Я убил её, но знал, что она ещё может воскреснуть, я пошёл на двор и взял топор, чтобы отрубить голову. Я вернулся в комнату и отрубил ей голову топором…

…Закопать голову он не успел, из соседнего дома на крики прибежал ещё один сосед и увидел картину, которая на всю жизнь врезалась ему в память…Когда я дописывал протокол, я не записал в него одну единственную фразу, точнее просьбу злодея…Он просил меня найти голову ведьмы и закопать её, иначе она будет ему мстить.

Юридически этот злодей, который был единственным, который прямо сознался мне в умышленном убийстве оказался, «не преступником»…он оказался невменяемым, не субъектом преступления…он не стал преступником он стал «лицом, совершившим общественно опасное деяние» и по постановлению суда о назначении принудительных мер медицинского характера уехал лечить своё хроническое психическое расстройство в форме параноидной шизофрении с непрерывным течением.

Это был «настоящий» преступник, осознававший свои действия и понимавший последствия от них и желавший их наступления. Остальные убийцы не хотели убивать, они втыкали разные ножи по самую рукоять в разные части тел, они наносили десятки ударов разными тупыми предметами по головам и туловищам, они душили шеи, они прыгали на животе, проламывая ребра внутрь внутренних органов, они в пьяном угаре забывали детей на балконе, чтобы те своим криком не мешали дальше пить…Они, все они, юридические преступники…бытовые преступники…но никто из них не «настоящий» преступник…у них всё происходило спонтанно, инстинктивно, на фоне алкогольного опьянения, такую преступность невозможно победить…неблагополучие и природную агрессию, которые усиливает алкоголь невозможно победить отдельно взятому следователю, пока это «спонсирует» и допускает государство…мы как Дон Кихоты боремся с ветряными мельницами, мы лечим симптомы метостазной раковой опухоли.

Моим единственным желанием, которое мною всегда движило в работе — это желание помогать людям. Я хотел помогать, я это умел. В детстве я так любил помогать бабушкам в своей деревне, носил воду из колодца, косил траву, колол дрова, полол огород, собирал яблоки и ягоды…они хвалили меня, называли тимуровцем. В школе я любил помогать по предметам своим одноклассникам, давал списать контрольные работы, помогал с домашкой…они говорили «спасибо», называли другом. В универе я любил помогать своим одногруппникам, делился конспектами лекций, разъяснял какие — то примеры из уголовной практики, доводил пьяные тела до дома…они что-то мямлили, но протрезвев, называли «братаном». В армии я помогал сослуживцам, делился едой из родительских посылок, не гнобил, когда стал «дедом»…они говорили «спасибо, тащ сержант».

Я пришёл с этим же желанием в следствие и безапелляционно считал, что где, как не здесь я смогу ПО — НАСТОЯЩЕМУ помогать людям…но я ошибся, люди НЕ ХОТЯТ помощи,потому что они разуверились в том, что им хотят помочь… «Я не буду вам рассказывать про то как именно меня изнасиловали, я что должна говорить вам в какие щели и сколько раз меня трахали»…»Молодой человек, вы такие вещи у меня спрашиваете, как извращенец какой-то»…»зачем вы спрашиваете у моей дочери за что именно и где он её трогал, неужели и так не понятно для чего мы к вам пришли и написали заявление…займитесь уже наконец делом — ловите преступника, а не травмируйте психику моего ребенка»…»Вы заколебали меня уже вызывать 20-ый раз на допрос, будто это я сама своего сына убила, а не этот подонок»…»Да мне вообще пох…й на этого мудака, он мне не отец вообще и я рада, что его грохнули, сам бы сдох через месяц где — нибудь под забором»…»Я не открую вам дверь, вы все менты продажные и не буду я на ваше удостоверение смотреть, щас что угодно можно подделать». Ну и главная фраза, от которой опускались руки — «Вам надо, вы и приезжайте/приходите».

Я ни в чьих «потерпевших» глазах не видел желания найти справедливость, не ощущал желание потерпевших быть ими и помочь мне приблизиться к истине произошедшего…Я видел страх, усталость,злобу, недоверие, отвращение, пустоту…но не понимание происходящего и его важность в первую очередь для самого потерпевшего. На приеме у врача, по моему мнению, мы все стараемся в подробностях рассказать, что именно нас беспокоит, показать где именно и что болит, какими препаратами мы лечились до прихода к врачу и тд. и тп. Врачи лечат по большей части тела, я, как следователь, пытался хоть немного, но подлечить раненую душу…потерпевшие, все они…молчали, называли меня по имени-отчеству.

Я закончил писать своё заявление фразой…»с выплатой компенсации за отпуск…Должность. Звание. Подпись. Расшифровка.»

Я никогда не задумывался о своём материальном благополучии, не считал денег…по меркам средних зарплат в регионах, следователи СК получают достойную заработную плату, которая позволяет обременить себя ипотекой, личным транспортом, возможностью ходить в магазины,особо не смотря на ценники продуктов, каждую пятницу ходить с оставшимися друзьями в какой-нибудь бар, в котором благодаря алкоголю и сигаретам можно убить на время в мозге желание думать, а в сердце желание бояться…Я устал бояться подвести очередного своего начальника, и его начальника, и его начальника, я устал бояться прокуратуру, которая обещала найти в моих делах и материалах проверок кучу косяков и внести мне представление, я устал бояться, что очередное моё «наспех» расследованное дело, которое требует гораздо большего внимания и качества, вернут на дополнительное расследование из прокуратуры или из суда…Я устал бояться, что инспектор процконтроля найдёт в моих делах «волокиту» или даже «фальсификацию» и меня накажут, накажут,накажут…Я был бессилен и никак при всём моём желании, не мог на это повлиять…Я устал быть никем, я даже не был винтиком в системе, потому как СИСТЕМЫ нет, есть лютый ХАОС…за период моей работы у меня поменялось 3 генерала, 4 руководителя отдела, до моего ухода я оставался самым «старым» районным следаком, потому как 8 моих коллег перевелись, повысились, уволились.Менялись инструкции, рекомендации, памятки, приказы, распоряжения, распоряжения и приказы об отмене распоряжений и приказов, необходимость написания информаций о проделанной работе по контрольным делам, потом по всем тяжким и особо тяжким делам, потом по всем делам и материалам проверок.

Я устал работать на цифры и статистику. В каждом деле я видел судьбы людей, а меня систематически в этом переубеждали. Я чувствовал, что доказухи до полноты и моей уверенности не хватает и нужно доработать дело, но меня переубеждали, говоря, что и так сойдёт, так как сроки горят. Я направлял по три уголовных дела в месяц, получая за это денежное поощрение и в этот же день меня чихвостили за волокиту по другому моему делу, полностью лишая квартальной премии. Я тратил деньги на подарки экспертам, это не было какой-то там «взяткой» это было настоящим подарком и желанием сформировать нормальные рабочие отношения, ибо от экспертов и объективности их заключений в практически любом деле зависит всё. Я устал договариваться с адвокатами, операми, участковыми, прокурорами, свидетелями, потерпевшими,злодеями, конвоирами, водителями, экспертами, специалистами, представителями, врачами, директорами, учителями, бригадирами, продавцами, БОМЖами, судьями, секретарями, вахтершами обо всём на свете и делать за других их работу и их же обязанности, прописанные в должностных инструкциях.

Я устал ежедневно подвергать свою жизнь и жизнь своих близких реальной опасности, выкуривая пачку сигарет в день, выпивая пару литров крепкого кофе, высыпаясь в среднем по 6 часов в день, кроме выходного дня, забыв про отпуск и запах моря, вместо этого в дежурные недели днём и ночью выезжая на разложившиеся, сгнившие, скелетированные, свежие, но все «приторно сладко» пахнущие смертью трупы людей обоих полов, всех возрастов, комплекций, национальностей и рас, вербально и невербально контактируя с сифилитиками, туберкулёзниками и ВИЧ-положительными злодеями и просто неадекватными в поведении людьми…Я устал.

Я не мог написать в заявлении это основание, так как оно не предусмотрено, его просто нет ни в одном кодексе или федеральном законе, но оно было это основание. Я написал заявление, но его у меня не приняли в общей канцелярии, пришлось отправить почтой заказным письмом с уведомлением…О моём желании узнали все и вся моментально и в тот день я многое о многом узнал…Не понимали, предлагали, унижали, угрожали, сочувствовали, хвалили, поддержали и тоже написали заявление об увольнении…А я в очередной раз убедился, что то, что я сделал было нужно только мне…и тем немногим людям, которые побоялись сказать «спасибо».

Я написал этот пост не с целью поплакаться в жилетку, я ни о чём не жалею, нет. Я написал этот пост, чтобы, если с тобой, не дай Бог, что-то случиться, ты не боялся/боялась помочь следаку…Мы не все уроды, мы все уставшие в той или иной степени, нам не пох…на людей, как бы не казалось обратное, иначе бы мы не шли в следствие МВД, СК, ФСБ…но нам всем нужно понимание, твоё понимание, это в разы облегчает работу следователя.

Берегите себя.

Судя по документу, для тех, у кого Следственный комитет станет первым местом работы, в обязательном порядке будет установлен испытательный срок. И немаленький — продолжительностью до 6 месяцев. Полгода дается, как сказано в документе, «в целях проверки их соответствия замещаемой должности».

Но шесть месяцев испытания — не обязательный срок. Точная продолжительность его будет определяться «должностным лицом, в компетенцию которого входит назначение на соответствующую должность». Срок может быть и сокращен. В приказе подчеркнуто — в полугодовой испытательный срок не будет засчитываться болезнь — «период временной нетрудоспособности». Там же через запятую написано, что кроме пребывания на больничном в полугодовой срок не засчитают «и другие периоды, когда сотрудник, проходящий испытание, отсутствовал на службе по уважительным причинам».

Исключением из этого правила будут граждане, которые получили диплом в высших учебных заведениях Следственного комитета. Прийти в СКР — трудно, уйти — куда легче. В качестве оснований для увольнения из Следственного комитета названы: уход по собственной инициативе в связи с выходом на пенсию и по инициативе «должностного лица, имеющего право освобождения от должности и увольнения». В приказе уточняется, что действие документа не будет распространяться на должности, назначение на которые и освобождение от которых осуществляется президентом РФ, и воинские должности.

На сегодняшний день в СКР трудятся чуть меньше 20 тысяч человек. Напомним, Следственный комитет РФ создавался для того, чтобы выполнять несколько задач. Основные из них — оперативно и качественно расследовать преступления. А также обеспечивать соблюдение законов при приеме всей поступившей в СКР информации о преступлениях, защищать права и свободу человека. Кроме того, ведомство должно контролировать работу следственных органов и чиновников Следственного комитета на местах. Это огромный пласт работы, так как СКР расследует самые сложные и тяжелые уголовные дела: убийства, изнасилования, умышленное причинение вреда здоровью человека, которое закончилось летальным исходом, похищение человека. А также преступления, которые совершают «лица с особым правовым статусом» — работники органов внутренних дел, судьи, адвокаты, депутаты, высокопоставленные чиновники. Расследует Следственный комитет и налоговые преступления.

Евгений Юшкевич два года проработал внештатным сотрудником в следствии минской прокуратуры, потом еще пять — следователем, пока не ушел с должности старшего следователя отдела по расследованию по экономическим преступлениям управления Следственного комитета по Минску. Ушел по финансовым причинам: зарплаты в Следственном комитете невысокие. Сейчас он работает в Парке высоких технологий.

Юшкевич известен как один из следователей, который вел громкое дело Давидовича.

«Наша Нива» встретилась с Евгением Юшкевичем через день после совещания у Лукашенко, на котором глава государства раскритиковал Следственный комитет, Генеральную прокуратуру и, вероятно, ГУБОПиК.

Евгений рассказал, в чем состоит работа следователя, ее плюсы и недостатки, а также высказал свои соображения о том, что следует в ней менять.

«НН»: Что такое следствие в Беларуси?

Евгений Юшкевич: Следствие существовало еще в ВКЛ, там «возные» совмещали функции следователя и судьи в одном лице.

Но система современного следствия осталась в наследство от СССР. Как известно, после смерти Сталина и осмысления тех ужасов — в каком-то смысле чтобы не допустить повторения репрессий, когда «без суда и следствия»… — появился такой институт с дублирующими функциями. При прокуратуре — в 1961-м, при милиции — в 1963-м.

В сегодняшней системе следователь — это скорее вполне самостоятельный «судья-магистрат» или же «судебный обвинитель» — человек, который готовит конкретный кейс для суда, но может и сам решать «судебные вопросы»: о прекращении преследования, прекращении дел, возбуждении дел.

Собирает доказательства в том числе, допрашивает ранее опрошенных людей.

Но несоответствие названия реальным функциям иногда сбивает людей с толку.

Нет, в реальности следователь может раскрывать преступления, но если говорить про основную массу, которая вот прямо сейчас варится в кабинетах по всей стране, — то это в основном секретарская работа.

И факт в том, что следователь недостаточно видит и настоящую «полевую» оперативную работу, и недостаточно видит суды — вот и получаем просто лишнее звено, которое, по мнению многих практиков и исследователей, должно стоять на стороне прокуратуры.

Также следует понимать, что у органа дознания показатель — это возбужденные дела. Поэтому они идут на любые ухищрения, вплоть до обмана следователя, чтобы он возбудил дело. А у следователя показатель главный — количество дел, переданных в суд. И создается этакий фильтр: оперативник хочет возбуждения дел по всем случаям, следователь — только по тем, что дойдут до суда.

«НН»: Сукало говорил о неслыханной вседозволенности следователей в деле Головача — угрожали судье!

Евгений Юшкевич: Если мы говорим об обычной повседневной работе, тысячах и тысячах дел, то

вседозволенность — это один из самых распространенных мифов о работе следователей.

О силовиках в целом говорить не буду, но следователь — это как раз тот самый человек, который всегда виноват, который испытывает давление со всех сторон: потерпевшие, обвиняемые, защита, прокуратура, закон, дезинформация со стороны участников процесса и даже других силовиков.

Это такая вечная война против всех одновременно, где следователь всегда проигрывает и всегда отступает. Думаю, что следователи чувствуют что угодно, но не вседозволенность.

Правоохранительная система иногда работает как единое целое, а иногда как враждующие институты.

Как правило, общение следователей с судьями имеет минимальный характер.

Следствие обычно «не любит» прокуратуру, которая за ним надзирает.

В остальном все взаимодействие обусловлено Уголовно-процессуальным кодексом. А это какой-то отдельный случай, ничего здесь не скажу.

«НН»: Какие типичные проблемы у следователей? Профессиональные или бытовые?

Евгений Юшкевич: Исходя из моего опыта — дикая забюрократизированность всей текущей работы. По большому счету, следственная работа — это техническая работа. Вот вам странно, а в уголовном деле нумеруют страницы сами следователи и делают копии томов дел тоже сами следователи. А когда дело из 90 томов?

Следователь будет месяц заниматься тупой механической работой, которую можно автоматизировать. А подозреваемый все это время находится в СИЗО.

Еще серьезная проблема в нагрузке и рабочем графике.

Невысокий уровень оплаты сочетается с высоким уровнем ответственности, в этом следователи и врачи очень похожи и понимают друг друга.

И в уголовных делах не бывает «типичного объема» — по одному нужно допросить 2 человек, в другому — 2000 человек, а сроки на оба дела условно одинаковые — 2 месяца. Объемы — разные.

Наши «палки» — количество переданных в суд уголовных дел. При этом, почти никак не учитываются раскрытия новых преступлений, вытекающих из данного дела, уникальность преступлений. Может, там что-то такое, что никогда ранее еще не расследовалось? Нужно больше времени, нужна премия? Начальник покрутит пальцем у виска, и спросит — а оно тебе вообще надо? Но и препятствий никто чинить не будет, просто в этом случае хоронишь сам себя.

И есть разные места работы. У районного следователя в столице, например, может быть 100 «глухарей», и он не будет успевать даже в базу вносить дела, не говоря о раскрытии. А есть Центральный аппарат и отдел расследований преступлений в сфере высоких технологий — у них одно дело на полтора года.

Например, я был следователем в том же Фрунзенском районе, у меня было 10 живых дел с подозреваемыми в производстве. На учебе познакомился с коллегой из Лельчиц, у которого одно дело в месяц! А мы получаем одинаковые зарплаты, и условия считаются равными.

Обычное дело, когда следователи работают по вечерам и в выходные. И всегда! И нет времени ни на детей, ни на жен-мужей, ни на себя. Это приводит к серьезным деформациям психики и личности, а с ними приходят и вредные привычки.

Семьи создаются прямо на работе, точно так же потом и распадаются. До 35 лет у всех мечта о пенсии, до которой еще слишком много времени, а к 40 годам здоровье уже подорвано.

«НН»: Что следует реформировать в следственной системе, чтобы она соответствовала времени? Можно взять шире: во всей системе оперативник — следователь — прокурор — суд.

Евгений Юшкевич: Первое — это действительно выделить судебную власть в отдельную отрасль, что, конечно, является политическим вопросом, а не юридическим.

Чем сильнее судебная власть и чем более независима от исполнительной — тем лучше все мы в итоге будем жить.

Это такая же непреложная истина, как и преимущество рыночной экономики над административно управляемой.

Как это сделать? Мне близка позиция Михаила Ходорковского в его книге и письмах из заключения: надо выделить судей в самоуправляемый орган, который сам себя регулирует, который назначает судей сам, назначает (половину состава) судей Верховного суда, Конституционного и получает независимое постоянное финансирование.

Повысить требования к судьям в части образования и репутации и, конечно же, увеличить оплату их труда.

Это самое важное! В конце концов, именно суд принимает решение, все остальное (прокуратура, следствие, дознание) создано, чтобы в определенный момент собрать и принести в суд тома уголовного дела.

И именно суды формируют практику и прецедент, которые в любом случае становятся известны всему юридическому сообществу.

Далее. Выражу субъективное мнение одного юриста, но надо упразднить сам институт следствия и внедрять классических детективов (этакое сочетание оперативника и следователя в одном лице).

Прекратить практику профильных милицейских вузов — наших школ милиции и академии МВД, набирать в юстиционную правоохранительную службу после гражданских университетов с переподготовкой.

Банально увеличить оплату сотрудников, чтобы создавался конкурс и можно было выбирать.

Надо лимитировать сроки содержания под стражей обвиняемых, которые де-факто сейчас до суда никак не ограничены.

Серьезно изменить систему набора в прокуратуру: многие следователи сталкивались с тем, что надзирающие за следствием помощники прокуроров — это, как правило, вчерашние выпускники, которые совершенно не понимают реальной работы, вынужденные «выявлять нарушения» по форме, а не по существу.

В надзор за следствием нужно набирать опытных сотрудников отрасли, которые знают изнутри что это такое.

Менять УПК в части документов: уголовное право на бумаге отживает свое, нужно внедрять электронное делопроизводство, хотя бы по примеру Грузии.

«НН»: Почему человеку тяжело выйти, если уже попал в изолятор?

Евгений Юшкевич: Чтобы человека поместить в СИЗО, нужна санкция прокурора, чтобы его выпустить из СИЗО, тоже нужна санкция прокурора — его надо убедить, что что-то кардинально изменилось.

Следователям в неконфликтных ситуациях, когда нет оснований для СИЗО, очень не выгодно изолировать человека, потому что потом приходится к нему ездить (чаще всего в Жодино), терять на это целый день, не говоря о топливе, вместо того, чтобы просто вызывать — и он сам приедет.

А при превышении сроков содержания под стражей надо готовить целые пакеты документов на продление, что часто занимает целые дни и снова отрывает от реальной следственной работы.

«НН»: Но известны другие примеры, когда человек сидит в СИЗО месяцами, и к нему следователь приходит очень редко. Складывается ситуация, что содержанием человека в экстремальных условиях следствие добивается того, чтобы он пошел навстречу / подписал / оговорил.

Евгений Юшкевич: Чтобы поместить человека в СИЗО, надо предъявить обвинение максимум на десятые сутки. Чтобы ему предъявили обвинение, нужны реальные доказательства вины.

Предъявление обвинения — это фактически всё, человек пойдет на суд почти стопроцентно. Прекращение преследования уже обвиняемого человека — это чрезвычайное явление.

Так вот, если обвинение предъявлено, то вина более-менее доказана, можно считать. Просто может не полностью или недостаточно для суда или оформить надо как-то. Бывает еще такое, когда человека допросили и выпустили, а потом оперативники приносят распечатку звонков, где он говорит свидетелю прямо по телефону: «Михалыч, скажи следователю то и то». Ну и всё, больше он не выйдет из-под стражи. И если мы говорим о реальном водовороте дел, то это имущественные преступления, совершенные рецидивистами с судимостями. Если такого отпустить, а он что-то новое совершит, сбежит, то полетят головы всех: и следователя, и прокурора. Разбирательств будет столько, что проще эту личность, склонную к насилию и преступлениям, упечь под стражу — все это регулируется УПК.

Я также добавлю, что иногда даже авторитетные СМИ создают неправильную картинку следствия: со слов родственников пишут, например, о содержании бедного человека в СИЗО целый год, а в реальности этот бедный человек шесть раз менял показания и пытался уехать, условно говоря. И тут к следователю никаких претензий быть не может вообще. И я повторюсь, что продление содержания санкционирует прокурор. Часто бывает, что он и не подписывает ходатайство: смотрит обстоятельства дела и говорит: «Нет, я его арестовывать не стану».

«НН»: Фабрикация доказательств, о которых говорит Лукашенко, — на сколько это массовое явление?

Евгений Юшкевич: Принципиально не читаю заявлений президента в адрес правоохранителей — там много популизма. Но это проблемная тема, и не потому, что доказательства фабрикуются.

Здесь проблема терминологии: проводит условный 22-летний следователь свой первый в жизни обыск в квартире и находит пистолет, понятые расписываются и все уходят. А молодой следователь замечает, сидя в кабинете, что в протоколе поставил завтрашнюю дату, ошибся.

Взял и замазал корректором дату. Это фабрикация? Однозначно, и она может обернуться для него уголовным делом. Да еще в двух местах понятые подписи забыли поставить. Какой выход? Никакого. Отпустить условного преступника, убийцу? Ответа у меня нет.

На самом деле я даже никогда не слышал, чтобы кто-то из следствия фабриковал какие-то доказательства, зачем? Не доказывается вина? Ок, прекращаем преследование или дело, в этом нет никакой проблемы.

Вам, наверное, покажется фантастикой, но дела по ч. 3 ст. 328 («наркотическая» статья. — «НН») останавливались на стадии следствия, потому что в протоколе обыска указано было меньше людей, чем присутствовало реально на обыске, а защитник хорошо отработал и обнаружил это сразу.

Все, протокол — не заслуживающий доверия документ, и те 150 грамм наркотиков, изъятые в ходе обыска, — тоже, прекращаем преследование. Это реальный кейс.

И добавьте сюда обычный страх перед оправдательным приговором: следствие как институт очень не заинтересовано в оправдательных приговорах, почему и работает фильтр: если есть реальный риск получить оправдательный приговор, то дело не пойдет в суд вообще. Вот так презумпция невиновности работает через призму нашей системы.

«НН»: Вот известный пример фабрикации — подброшенный автомат фигуранту «Дела патриотов» Мирославу Лозовскому. Ясно, что подбрасывал не следователь, но следователь с этим потом разбирается.

Евгений Юшкевич: Следствие к этому не имеет никакого отношения, такие дела можно вынести за скобки — они явно выбиваются из картины обычной нормальной повседневной работы. Да и в итоге СК прекратил преследование этого человека.

«НН»: Дефицит и качество кадров — насколько это отражается на следственной системе?

Евгений Юшкевич: Я считаю вопрос острым, потому что основное требование к следователям — высшее юридическое образование.

И реальность такова, что в науке, юридической в ​​том числе, вообще мало компетентных преподавателей, ученых — мы знаем, какой процент в науку идет тех, кто не нашел достойной работы.

Процент откровенной лженауки в ​​юридической сфере настолько высок, что в моем окружении над многими преподавателями и учеными просто смеются.

Председатель ВАК Александр Гучок (преподавал у нас методику расследования преступлений) пытается вести борьбу, но эти метастазы научного паразитизма просто так уже не искоренить.

Возьмем, например, криминалистику — это как школьная алгебра для программиста, для судей, следователей и прокуроров.

Криминалистика — единственная практическая дисциплина, которую обязаны знать все, но кто ею владеет? Сами ученые в этой сфере в большинстве своем вместо того, чтобы заниматься практическими вещами, пишут диссертации, как правильно говорить: «структура преступления» или «характеристика преступления». После моей критики в фейсбуке два таких преподавателя со мной разорвали отношения.

И что скрывать: я бы не подпустил даже за километр от реального места преступления своего же лектора по криминалистике из университета.

Студенты вынуждены изучать криминалистику не с помощью преподавателей, а вопреки преподавателям!

Далее — в большинстве случаев следователями становятся выпускники Академии МВД и гражданских юридических факультетов. Но если после Академии МВД необходимо отработать 5 лет, то после гражданских вузов выпускники надолго не задерживаются.

Естественно, причина в оплате и условиях труда: почти всякая работа — проще, чем у следователя. И почти всюду оплата — выше..

Текучка кадров в некоторых районных подразделениях такова, что после года отсутствия можно не знать трети сотрудников.

Еще важная проблема, на мой взгляд, сама Академия МВД.

Следователи, оперативные сотрудники, по моему мнению, не должны учиться в отдельном закрытом казарменного типа учреждении.

Во-первых, качество непосредственно юридической подготовки, мягко говоря, оставляет желать лучшего: с момента поступления курсанты, как рядовые милиционеры, несут службу, ходят в наряды, живут на казарменном положении, что по сути — армия. Это не оставляет времени на полноценное классическое образование.

Во-вторых, их вырывают из обычной жизни и совершенно не понятно ради чего, потому что им нужно будет потом работать с самыми обычными людьми в обычных условиях.

Здесь же и проблема военщины: все же, по УПК, следователь — процессуально независимое лицо, а в Уставе написано, что он подчиняется приказам руководства. Логично? Нет.

При этом уточню, что условия в различных подразделениях могут быть диаметрально противоположными и иногда вполне комфортными, социальные лифты в следствии действительно работают, и квалифицированные сотрудники получают какие-то профиты, имеют возможность развиваться, выезжать на стажировки (даже в ФБР в США), учиться.

Действуют пресловутые «силовые» льготы.

Во время моей работы в СК у меня в отделе работало одновременно три победителя республиканских юридических олимпиад разных лет, и все они с юрфака БГУ — это достаточно красноречивый факт.

Могли они найти лучшую работу? Конечно, но они стали следователями. Мне в работе повезло — я работал в среде действительно компетентных интеллигентных и грамотных сотрудников, поэтому моя реальность покажется остальным слегка искаженной.

«НН»: Чем сильна наша следственная система?

Евгений Юшкевич: Наша следствие — серьезный отдельный институт, и он функционирует так, как задумывалось. А то, что я или кто-то еще критикует его работу, — вполне нормальный процесс.

В следствии сильнейшие перепроверки, фильтрация дел.

Следователи проверяют и отсеивают собранные дознанием материалы, дают им правовую оценку, прекращают дела, прекращают преследование в отношении отдельных лиц, раскрывают новые преступления.

Если договориться, что вот прямо завтра мы упраздним следствие, то органы дознания станут возбуждать дела, задерживать и направлять в суд всех подряд, потому что возбужденные дела — это их основной показатель, а юридического образования у сотрудников дознания может и не быть.

Таким образом следствие — это как первый серьезный адвокатский фильтр на пути к суду.

Вторую часть плюсов я бы отнес к работе Следственного комитета — если на первом этапе у некоторых отделов не было даже компьютеров, то теперь на техническое обеспечение жаловаться не приходится, тыловые службы быстро реагируют на нужды сотрудников, закупаются специальные устройства, криминалистические лаборатории, постоянно совершенствуются профессиональные средства.

Следствие действительно стремится развиваться и перенимать зарубежный опыт — даже таких рядовых сотрудников, как я в свое время, направляли на международные конференции.

Постоянно изучается опыт электронных дел, некоторые сотрудники СК сами занимаются написанием целых программных комплексов, и им создают для этого условия, выстраиваются взаимоотношения с западными правоохранительными органами, интенсивно — с США. Уверен, что для государственных организаций СК мог бы быть во многом примером с учетом специфики.

СК в последние годы принял и осознал кадровую проблему, и теперь новых сотрудников реально, а не как раньше — сразу в бой, вывозят на криминалистические полигоны, прогоняют и репетируют те или иные следственные сценарии и ситуации.

Планируется также создать свой собственный Институт повышения квалификации, через который буду пропускать всех новичков, чтобы они приходили на рабочие места с уже достаточным уровнем.

Пусть под обязаловку, но выпустили ведомственный журнал, в который пишут статьи не какие-то абстрактные псевдоученые, а сами следователи.

СК, в отличие от следствия КГБ (которое осталось) и следствия Генеральной прокуратуры (которое сейчас де-факто стартует с прокуроров-расследователей), собирает в себе компетенции бывшей прокуратуры, милиции, финансовых расследований, и перекрывает своими компетенциями все сферы расследований.

Когда КГБ расследует крупное резонансное дело, откуда, как думаете, берутся следователи следственной группы? Они командируются из СК.

Наконец, Беларусь действительно называют «красной страной» на территории СНГ. В уголовном мире говорят: «хочешь сесть — приезжай в Беларусь». Это важное репутационное и реальное достижение, если даже иностранная преступность знает, что система у нас работает.

«НН»: Как вам сейчас, со стороны, видится клондайк дел в отношении малолетних наркоманов? Когда по 3-й части ст. 328 оформляли всех, а в суде потом звучало «сбыл неустановленный объем неустановленным лицам в неустановленном месте…».

Евгений Юшкевич: Здесь придется вспомнить, что некоторое время работал на этой линии: в 2012 году рынок уже был децентрализован, интернет его переворачивал каждый день. Любой подросток может оплатить закупку у оптовиков и распространять самостоятельно. А самим оптовикам иногда нет даже 16 лет. Поэтому… А комментировать чужие дела, о которых вы говорите, я не могу. Ясно, что вина должна быть доказана в соответствии с законом.

«НН»: У кого же самая крутая система правосудия и следствия, на которую нужно равняться?

Евгений Юшкевич: Все европейские страны уже много лет изучают грузинский опыт, он во многом уникален, признавался Всемирным банком лучшей реформой полицейской (правоохранительной) системы в мире.

В Грузии радикально пошли и сломали все советское, чтобы внедрить все современное: от электронной уголовного дела и института детективов до простой человеческой оплаты труда детективов, что автоматически создало серьезный конкурс на работу.

От себя скажу, что, когда сидишь на международной конференции и видишь, как обыкновенный сотрудник прокуратуры Грузии переходит с русского на немецкий, а потом на английский, у тебя просто открывается рот и ты понимаешь, что Академия МВД с 130 вступительными баллами или БИП — немного не то, что нужно нашей стране.

«НН»: Какая же у нас вообще раскрываемость по делам с реальными потерпевшими?

Евгений Юшкевич: Раскрытие и расследование — совершенно разные процессы. Раскрытие может происходить оперативным (реальным), следственным и экспертным способами, причем первым раскрывается львиная доля, остальные виды раскрытия можно считать факультативными.

Основная работа оперативников — раскрывать, основная работа следователя — расследовать (исследовать детально обстоятельства, дать им юридическую оценку).

А официальными данными я не владею.

«НН»: А как часто следствие ошибается?

Евгений Юшкевич: На юрфаке студенты по 200 раз изучают дело витебского маньяка, когда под смертный приговор попали невиновные.

Следствие — это институт, где работают реальные обычные люди, и эти люди ошибаются.

По замыслу, для выявления ошибок и существуют прокуратура и суд. Но реальность такова, что люди все равно ошибаются, и этот факт всегда нужно держать в голове.

Когда однажды готовил научную работу на юрфаке, обнаружил, что мой двоюродный брат, умный мужик, обвинил человека в убийстве, тогда как для меня, студента, было очевидно, что имела место необходимая оборона.

Хорошо, что в той ситуации суд все же полностью оправдал человека. И это один из ближайших примеров.

Следствие ошибается, да. И допускает ошибки так же часто, как ошибается любой другой человек в любой другой сфере.

Артем Гарбацевич, фото Надежды Бужан

Хочешь поделиться важной информацией анонимно и конфиденциально? Пиши в наш Телеграм

admin