Латинки девушки

Пункт приёма | Первая камера | 48 часов

Люди, которые никогда не были в тюрьме, часто задают вопрос: «А что было самым страшным там?» У всех по-разному, но большинство всегда ответит: «Первые сорок восемь часов». Первые двое суток – вот самое страшное, вот, что помнит сиделец и никогда не забудет. Вот почему, когда ты находишься дома, тебя не может покинуть ощущение, что придут люди и тебя арестуют. Потому что ты можешь забыть все, но не АРЕСТ. Это был самый обычный день той моей счастливой жизни «до». Утром я поцеловала своего любимого. Он уезжал в Турцию на курсы по яхтингу. Я поцеловала его, не думая, что этот поцелуй будет последним, что больше я его никогда не увижу, не услышу его голоса. Выпив чашку кофе, я распланировала свой день, который был очень насыщенным, что нехарактерно для субботы. Сначала я поехала в сервис, забрала машину. И, счастливая, что машина урчит приятно, помчалась в центр покупать платье для торжества, которое было устроено в честь моего дня рождения. Около шести вечера я была уже в ресторане на Мантулинской. Собирались гости, дарили подарки, цветы. Я улыбалась, и мне было хорошо. Я ничего не чувствовала, только в ушах звучала музыка из последней песни Шакиры, которую я услышала дома и целый день напевала. Мы сели за стол. Первая рюмка, вторая рюмка, третья…. А потом кадры: следователь, люди в масках, камера, «вы подозреваетесь…», «вы задержаны…» ВСЕ! Свет погас. Я помню, что следователь настоятельно требовал нацепить на меня наручники. Это был принципиальный момент. Мне их одели. Я не билась в истерике, не топала ногами и руками. Конечно, я качала права. Тогда я еще думала, что они у меня есть. Я быстро, очень быстро поняла, что права – это нечто аморфное, не существующее. ПУНКТ ПРИЕМА Мы едем. В тот день задержали пятерых. Пять женщин. Нас везли через центр, на разных машинах. В каждой машине помимо водителя было трое человек в масках. Мы же очень опасные преступники. Пять женщин! Для нашего эскорта перекрыли Садовое, и вот она знаменитая Петровка, 38. Нас развели по разным кабинетам. Мне почему-то кабинета не хватило. Я стояла в коридоре около окна, пристегнутая к батарее наручниками и курила, принимая удивительные позы, в попытке дотянуться до сигареты. Но вот вышел следователь, и увидел это жалкое зрелище. Он расширил глаза, начал ругаться и требовать, чтобы меня отстегнули и вообще сняли наручники. Ах, господин следователь, Вы так любезны! Меня провели в кабинет. Там пачки бумаг. Меня спрашивают, а я даже не понимаю, о чем. Я перестала соображать. Все казалось нелепым сном, ужасным сном. Далее одна пачка бумаги, потом вторая, потом я отказалась от подписи, так как не было адвоката. И все. Вышел следователь, зашли две женщины. Меня попросили снять все украшения, ремень, достать содержимое сумки и т.д. Меня ощупали, осмотрели. Если бы я знала, что такой вид досмотра, – это рай по сравнению с тем, что меня ждет впереди! Я бы тогда не хамила этой барышне, которая теребила содержимое моей сумки. А дальше – подвал, потом коридор и пункт приема будущих з/к на Петровку. В комнате, куда меня привели, были две женщины: врач и надзирательница. Они стали читать какие-то бумаги, заполнять их, требуя, чтобы я представилась или назвала свои личные данные. Я покорно отвечала и даже пыталась улыбаться, в общем, из вежливости. А потом – это ужас – они попросили меня раздеться полностью. Все это время, пока они писали, я стояла в маленькой клетке. Эта клетка очень похожа на клетку в зале суда, только меньше. И вот я стала снимать с себя одежду. Когда я осталась без одежды, мне показалось, что сейчас в эту маленькую серую и холодную комнату войдет группа ученых во главе с профессором, и все они будут на меня внимательно смотреть, качать головой и что-то записывать у себя в блокнотиках. А профессор скажет: «Вот, посмотрите внимательно, перед вами типичный представитель з/к». Но никто не зашел, а эти женщины стали меня просить делать такие вещи, что я округлила глаза. В этой клетке, стоя мне надо было нагнуться, раздвинуть ягодицы, присесть несколько раз (я присела пять раз). Мой вид был невозмутим. Просто было ясно, если я начну требовать что-либо или откажусь выполнять то, что мне говорят, то меня сначала начнут оскорблять, а потом я все равно это сделаю, только уже в слезах. После приседаний, мне сказали положить подбородок на железное окошко, вырезанное в одной из стен клетки, далее надзирательница руками крепко вцепилась мне в подбородок и велела открыть рот. Я открыла. И вот здесь я не выдержала. Она полезла пальцами без перчаток прямо мне под язык, ощупывая десны и внимательно все осматривая. Я до сих пор думаю, что эта женщина пыталась у меня во рту найти? Гранату? Я взорвалась. Я отскочила в сторону и стала требовать, чтобы она либо надела перчатки, либо не совала мне в рот свои грязные пальцы, которыми она перед этим неизвестно что делала. Это было ужасно. В глазах стояли слезы. И все бы ничего, но при этом я была абсолютно голая. Спорить со мной не стали, видимо, действительно был перебор. Кстати, я обращала потом внимание на то, что когда ты начинаешь что-либо требовать, а тебе ничего не отвечают, значит, ты прав. Потом мне рассказали, что этот «медосмотр» (это называется так) необходим для выявления побоев, шрамов, наколок и т.д., а во рту, оказывается, можно носить лезвия, наркотики и даже сим-карты. В итоге, мне приказали одеваться. В тот день на мне были надеты бриджи и топ, прикрывающий только перед, спина была абсолютно голой. У меня с собой был шарф. Легкий летний шарф, из тонкой шерсти. Женщина, которая меня осматривала, сказала, что шарф нельзя, так как я могу на нем повеситься. Но, видимо, мой вид уже был настолько жалким, что врач, которая все это время заполняла какие-то бумажки, подняла голову и произнесла: – Да ладно, оставь ты ей этот шарф. Там же очень холодно. ПЕРВАЯ КАМЕРА Там – это в камере, куда меня сейчас поведут, и я никогда оттуда не выйду. Я умру там – подумала я. И вот мы пошли. Нам надо было подняться на четвертый этаж. Я шла впереди, а надзирательница сзади. Она кричала мне в спину: – Быстрее! Еще быстрее! А я что, я почти уже бежала, и думала, что если я остановлюсь, то она меня ударит, прямо по ногам и именно этой дубинкой, которая была у нее в руках. Я бежала. Когда мы поднялись на четвертый этаж, там мне выдали из подсобного помещения матрас и подушку. Все было в пятнах. Думать, что это за пятна, не хотелось. Белья не было, так как его выдавали только по утрам, а была уже ночь. Гордость – вот что хочется сохранить в такие моменты. Поэтому с видом жены декабриста я взяла положенные мне вещи и вышла из этой комнаты. Потом коридор, коридор, и вот – дверь. Открылась, я вошла в темноту. Когда я вошла в камеру, было где-то около часа ночи. В камере стоял полумрак. Но даже в темноте я увидела, какая грязь вокруг царила. По полу бегали огромные рыжие тараканы, а на одной из кроватей кто-то лежал и стонал нечеловеческим голосом. Говорить, здороваться и что-либо делать, не было сил. Я прошла до стены и просто легла на кровать. Легла, закрыла глаза и провалилась – нет, не в сон, в некое состояние лихорадки. Ты лежишь с закрытыми глазами, а перед тобой мелькает твоя же жизнь, и ты пытаешься силой сознания убедить себя, что все с тобой происходящее в настоящее время, – все сон, все неправда. Это как некий искусственный транс. Я лежала, а перед глазами прекрасный океан, мой любимый рядом, и мы идем, и нам хорошо. Или что-то еще очень приятное, самое лучшее в твоей жизни. А в голове только одно: все что со мной происходит сейчас – это не в реальности. Реальность – это океан, прогулки, дом, улыбки, а это – просто кошмар. Но себя не обманешь. Я – реалист, и тогда мне не удалось себя обмануть. Мне было плохо: от грязи, от бегающих тараканов, от постоянных стонов и звуков рвоты моей соседки, ее криков и стуков в дверь с требованием дать покурить, от темноты, от холода, и от всего, что было вокруг. Я никогда не забуду эти первые сорок восемь часов.

48 ЧАСОВ

Я лежала. Я потерялась во времени. А мысли, какие были ужасные мысли. Я успокаивала себя тем, что повторяла вслух или про себя, что человек не живет вечно, что он умирает, а значит, все страдания в момент смерти закончатся. Я просто хотела умереть. Мне было стыдно перед родными, перед всеми, кто любит меня. Но я все равно хотела только одного – смерти.
Но смерть не пришла. Я лежала молча, не вставая и не шевелясь. Периодически открывалось окошко в двери, и голос из этого окошка просил меня пошевелиться. Так они проверяли, жива я или нет. Я шевелилась, и окошко закрывалось.
Я была очень благодарна врачу, которая мне разрешила оставить шарф. Мне было так холодно, что тело сводило от постоянных судорог. Белье мне так и не принесли, но было уже все равно.
Я не знала, сколько дней я так пролежала, так как в тот час я не подразумевала, что есть «книга народов» УПК РФ, в которой написано, что за 48 часов должны решить, что с тобой делать дальше.
И вот открылась дверь, назвали мою фамилию и велели мне собираться. Мне хотелось думать, что домой, но инстинкт подсказывал мне, что я ошибаюсь. Я встала, оделась, собрала казенное имущество. Далее я стояла в коридоре, потом сидела в бетонной коробке метр на метр, потом меня посадили в машину, в которой была уже железная коробка полметра на полметра, и мы поехали. Меня лихорадило. Я ни с кем не разговаривала, я плохо понимала, о чем говорят люди, сидящие в машине, периодически сознание покидало меня, и может быть, я даже его теряла. Я молчала, а если могла, то и не дышала бы.
Когда мы приехали, я поняла, что меня привезли в суд, где должны решить, что со мной делать. Потянулись минуты ожидания. Сколько времени мы провели в машине, я не знаю, но где-то пять или шесть часов. Сидя в железной коробке на деревянном стуле, я пыталась определить, что со мной, привести мысли в порядок, но так и не смогла. В машине играло радио. И только в пять часов я поняла, что остался ровно час, и если за этот час не будет суда, то меня должны отпустить. Потому что по радио сказали, что сегодня понедельник, а значит, мое время подходило к концу. Я ждала, когда пройдут эти последние 60 минут или 3600 секунд. Решила, что тогда буду стучаться и требовать свободы. Я так и не дождалась своего звездного часа, так как в начале седьмого машина тронулась, и мы опять поехали. Нас привезли обратно на Петровку.
Открылась дверь, напротив меня стоял человек в милицейской форме. Он спросил: «Ты живая?»
Я не ответила ничего, потому что я не могла говорить. Я что-то пробормотала губами и прошла мимо. А в спину я услышала: «Бедные девчонки, на такой жаре и столько времени!»
Мне хотелось плакать, но было еще рано давать волю своим чувствам. Далее пошла процедура освобождения. Мимо бегали адвокаты, следователь тряс перед моим носом бумажкой, согласно которой я должна явиться в суд. Бегали нервные оперативники. Я молча получила свои документы, молча взяла повестку в суд, молча кивнула адвокатам и пошла вниз.
Нас выходило трое. Остальных по каким-то причинам отпустили раньше, когда – я не знала. Я стояла около высокого забора Петровки, а слезы бежали по щекам. Это был безмолвный плач, крик и настоящая буря, так как, оказавшись на свободе, я поняла только одну вещь: что эти сорок восемь часов были началом долгого и трудного пути.

Аннотация гласит следующее: «У бывшей танцовщицы Полы дурная привычка – влюбляться в артистов. Очередной возлюбленный, в очередной раз бросая ее, оставляет ее без денег и сдает общую квартиру другу – опять же артисту, с которым девушка вынуждена разделить кров.». Ну, вы поняли, да? Ситуация — хуже не придумаешь. Один мужик тебя бросил, второй на твою голову навязался. Что же будет дальше? Как смогут сосуществовать такие разные Пола и Эллиот?

Надо сказать, что весь спектакль я гадала, когда же это происходит. Дело в том, что создатели намеренно или нет, но запутали зрителя. Сам сюжет и проблемы, поднятые в пьесе, указывают примерно на конец 1060-х — 1970-е (женщина еще не достаточно эмансипирована, но гомосексуализм уже перестал быть почти преступлением). Музыка представляет собой смесь из песен 1950-х -1960-х и современных мюзиклов. В разговорах герои вспоминают то Билла Клинтона, то Тарантино, то инстаграмм. Как выяснилось, пьесу по сценарию Нила Саймона (фильм «The Goodbye Girl» снят в 1977) написала режиссер театра Виктория Лебедева. Я, почесав в затылке, нашла фильм и ознакомилась. Знаете, это очень хорошая адаптация сценария для театра. Количество героев сокращено, пространство сужено и пр. Тем не менее, если фильм производит целостное впечатление, то спектакль — нет. Во-первых, как я уже сказала, есть проблема в идентификации эпохи. Хотелось бы конкретики. Я верю, что такие курицы, как Пола существовали и будут существовать во все времена но, на мой взгляд, сейчас это единичные случаи в отличие от 17970-х. А уж в 1950-х «Ах, я такая неприспособленная, рассчитываю только на мужчину» и вовсе цвело ярким цветом. В общем, я бы посоветовала четче указать на десятилетие и это десятилетие не должно быть нашим.

Во вторых, сцены, в которых показывают, как репетируют и играют «Ричарда III», невероятно прекрасны. О-о-о-очень хороши. Зал лежал. Но, напомню, спектакль называется «Девушка для прощания». А не «Об актерском мастерстве», «Как сыграть шедевр», «На сцене Глобуса» или как-то еще. Шекспира чересчур много, он разбивает действие. Как ни жаль, а я бы советовала сократить их. Иначе спектакль о любви превращается в спектакль об актерском мастерстве.

Сергей Чуйко в роли Элиота совершенно гениален, но он не может вытянуть один любовную линию, поскольку партнерша у него совершенно деревянная. Вот Люси (О. Ушакова) прекрасна по самое не могу. Офигенно играет человек. Еще несколько актеров, изображающих кучу разных персонажей, также очень хороши. Но актрису, играющую Полу, Наталью Морозову, надо заменить.

Вердикт: спектакль неплохой, для студийного театра так просто великолепный, но есть отдельные недостатки.

«Матросская тишина» 1974 год. Из окон мужского корпуса видна часть окна корпуса женского. Там в камере выбирают заключенную, раздвигают ей ноги и поднимают на руках так, чтобы было видно столпившимся у окон напротив мужчинам-заключенным.
Спустя несколько минут по протянутой между окнами веревке из мужского корпуса в женский передают пакетики со спермой. Беременных тогда выпускали по амнистии, так что женщины стремились забеременеть любыми путями.

Бывшие заключенные согласились рассказать о случаях насилия, которое происходило с ними или на их глазах. Две рассказчицы принадлежат к так называемым «опущенным», очень боятся вернуться в тюрьму снова и согласились рассказать свои истории под диктофон только бывшей заключенной Светлане Тарасовой.

Александра Белоус, бывшая заключенная по статье 159 УК («мошенничество»)

В женской тюрьме самой страшной статьей считается детоубийство или насилие в отношении детей. Если сокамерницы узнают, что ты сидишь за это, тебя будут опускать до последнего. Как-то к нам в камеру завели азиатку, которая родила ребенка в аэропорту и выкинула его в мусорный бак. Нас сидело человек сорок, и половина, в которой были и экономические, хотели эту девушку опустить. То есть постричь ее или на нее пописать. И ведь эта женщина, опущенная, постриженная, она даже не сможет уйти в другую камеру (а у мужиков в таких случаях переводят в камеры к таким же), она будет сидеть на таком положении, у параши, под шконкой, до конца. И потом уедет по этапу из СИЗО на зону, и если, не дай бог, там узнают обстоятельства, над ней могут продолжить глумиться.

Как-то к нам приехала девочка из Барнаула, малолетка, но какое-то время сидела со взрослыми. Она рассказывала, что у них там статус в камере определяет тот секс, которым ты вообще в своей жизни занималась. Если ты занималась анальным, ты автоматически становилась опущенной. Мне, когда я эту историю услышала, она показалась верхом ужаса. Я не могла себе представить, что во взрослой камере меня подтянет на поляну старшая и будет спрашивать, какими видами секса со своим мужем я занималась.
Но потом меня перевели в камеру к несовершеннолетним, я два года была у них старшей. Это правда, они отличаются особой жестокостью. Есть даже такой анекдот. Он очень похабный, очень. «Тюрьма. Малолетки пишут смотрящему письмо: дорогой смотрящий, вчера заехал к нам первоход, оказался сукой, мы его опустили. Но за него впряглись другие и опустили нас. Дорогой смотрящий, так как нас опустили по беспределу, мы хотим получить право опустить тех, кто нас опустил».

Помню, в камере была девочка, которая не сидела за общим столом просто потому, что проговорилась, будто занималась с каким-то мальчиком оральным сексом. То, что в старших классах школы считается самым крутым, в тюрьме, наоборот, опускает тебя. Эта девочка подвергалась постоянным унижениям и оскорблениям. А история со шваброй чего стоит? И надо сказать, что администрация обо всех этих случаях знает, конечно. И всячески их культивирует. И поощряет систему, когда старшим становится самый жестокий. И на малолетке, и у взрослых. Помню, у нас еще во взрослой камере старшая собралась на этап, об этом стало известно за пару месяцев. Так надзиратели ходили и высматривали, кто как себя вел. Старшей поставили ту, которая громче всех материлась и чаще всех распускала руки. Я вот только до сих пор не могу понять — зачем?!

Светлана Тарасова, бывшая заключенная по статье 159 УК («мошенничество»)

У меня было четыре ходки, первая за кражу. В 12 умерла мама, а в 13 меня поймали, мы говорим не менты («менты» ‒ это ведь слово, которым они и сами гордятся уже), мусора. Я вытащила в автобусе из сумки кошелек, а скинуть не успела. Вот меня и повязали. Я тогда жила в маленьком городишке под Ростовом-на-Дону и стала там большой знаменитостью, про меня даже в газете написали. Я была не просто самой юной преступницей, но еще и обладательницей редкой профессии, ведь большинство карманников — мужчины. В общем, мне повезло, потому что там на весь город была только одна женская камера. И сидели там взрослые уже женщины, которые научили меня, как правильно вести себя и в СИЗО, и в колонии для малолетних. Так что никаких ужасов со мной не происходило.

Когда я сидела во второй раз, со мной была девочка-цыганка, она называла себя Степой. Мы очень подружились, курили вместе. Степа говорила, что сидит за убийство отца, который ее избивал. Но как-то мне надзирательница сказала, что на самом деле Степа — детоубийца. Знала ведь, зараза, кому сказать. Я попросила показать мне дело, из которого следовало, что Степа утопила ребенка своей подруги. Из ревности или еще из-за чего, не знаю. Но факт остается фактом, я ужасно разозлилась. Я не люблю детоубийц. Считаю, что ради таких только надо мораторий на смертную казнь отменить. Я не имею права так говорить, я сама почти всю жизнь провела там. Но я так считаю и мнение свое менять не буду. Но на Степу тогда обиделась больше за предательство. Всю эту историю узнала наша соседка, а мы тогда втроем сидели. Избили мы Степу тогда очень сильно. Она потом на ремне повеситься пыталась.

А сейчас сидела в Егорьевске два года, вот только в 2010 году вышла. Набрала кредитов в восьми банках на два миллиона рублей, так что посадили меня за мошенничество, да еще и всей тюрьмой пытались выведать, где у меня деньги лежат. Когда надзирательница впустила меня и стала закрывать дверь, она не заметила мою ногу и вот этой железной огромной дверью меня ударила — аж до крови. Я заорала. А она покрыла меня матом. Я поворачиваюсь, а у меня башню сорвало. Пошла, говорю, сама на хуй. Для нее это полный пипец. Так что она еще громче заорала, что сейчас сгноит меня и вообще. Я говорю: посыпь мне на одно место соли — ну, я ей сказала, на какое место, ‒ и слижи. В общем, мне выписали за это сразу 15 суток карцера. Избили — по пяткам резиновой дубинкой, чтобы не было следов. Профессионалы своего дела, что тут скажешь! Оставили на полу — там даже матраса не было. А у меня еще месячные некстати начались, пришлось рвать блузку (в своей же одежде сидишь) и подкладываться. Ну, зато я после карцера получила затемнение в легких и уехала на несколько месяцев в госпиталь. А вышла из госпиталя и пошла к батюшке. Рассказала ему все как на духу. Так что вы думаете? На следующий день меня к оперу вызвали, он мне всю мою исповедь зачитал. Так что я больше в церковь там не ходила.

Меня к тому времени перевели в камеру, где нас сидело трое. А через стенку были малолетки. Как сейчас помню, Нина — москвичка, скинхедка, они с друзьями избили узбека и его трехлетнюю дочку цепями. Узбек выжил, а дочка его умерла. Вторую девочку звали Наташа. Она была из подмосковного города Шатура. Так она ребенка отравила ртутью, а потом еще и заморозила. Они там все, в Шатуре, такие. И еще две какие-то девицы с ними сидели. А потом к ним привели девочку, ее Леной звали. Она приехала к ним, забитая, из какой-то деревни, сидела за убийство отца. Вроде она резала что-то, а отец подошел к ней сзади и схватил за волосы, ну она его и прирезала. Я не хочу ни осуждать, ни оправдывать. Суд это уже за меня сделал. Только она не вызывала у меня таких эмоций, как эти детоубийцы. Нина у них была мама хаты такая. И начала эту Лену гнобить. За глупость, за оканья — эта ведь из деревни. То есть ни за что фактически. Кашу кидают в парашу — иди ешь. Зубы чистить, так ей щетку в параше искупают и заставляют чистить. Писает и заставляет ее языком вытирать. Макают ее башкой в парашу. Лена так орала, ‒ конечно, надзиратели все слышали. К тому же там, в Егорьевске, волчки с двух сторон стоят, вся камера просматривается. А у нас с ними кабур был — дырка в стене между камерами, чтобы переговариваться. Мы им раз сказали прекратить, два сказали ‒ они кабур со своей стороны и заткнули. Ну, мы надзирателям сказали. Надзиратели ничего не сделали. Тогда мы обратились к положенцу, Витей его звали, чтобы он разобрался, телефонов у нас не было, но мы дороги тянули. Через день Лену эту оставили в покое.

admin